Плач продолжался уже восемьдесят семь минут, когда Лия начала считать.
Тридцать один. Потом сорок два.
Потом она перестала, потому что счёт больше не помогал.
Звук доносился из-за занавески в передней части самолёта, где кресла раскладывались в кровати, бокалы были из настоящего стекла, а воздух пах чужими деньгами.
Это был не тонкий, прерывистый от икоты плач уставшего младенца.
Он был надорванным.
Измученным до костей.
Это был звук, который уже израсходовал всё, что у него было.
Мимо поспешила бортпроводница с бутылочкой.
Через пять минут она вернулась с одеялом.
Ещё через десять минут она вернулась с пустыми руками и лицом, похожим на закрытую дверь.
— Отказался от трёх бутылочек, — услышала Лия её шёпот.
— Не знаю, что ещё попробовать.
Лия посмотрела вниз на Майю.
Её сестре было три года, и она спала, сжав в кулачке ухо плюшевого кролика, который когда-то был серым, а теперь стал в основном серо-коричневым.
Кудряшки прилипли к её лбу.
Она дышала медленно и ровно, а Лия считала её дыхание так же, как теперь считала всё — шесть вдохов, шесть выдохов, — потому что только счёт помогал ей удерживать руки неподвижными.
Четыре дня назад она стояла босиком на кухонной плитке.
Чемодан в верхней багажной полке.
Двести семьдесят четыре евро, сложенные в носке.
Телефон без сообщений от матери.
Разрешение на поездку, подписанное одиннадцать месяцев назад для путешествия, которое так и не состоялось.
Рим.
Тётя Селия.
Одна задача: не дать Майе попасть в беду.
Больше ничего.
Младенец снова закричал, и на этот раз звук сорвался посередине, так ломается голос, когда больше не остаётся воздуха.
Лия сжала челюсть.
Она знала этот плач.
Она слышала его у Майи в плохие ночи, когда дом становился слишком тихим неправильным образом, когда дверь кабинета внизу оставалась закрытой, а их мать всё время была «в командировке».
Лия поправила одеяло на плечах Майи.
Потом встала.
До занавески, отделявшей первый класс, было всего три шага.
Охранник уже стоял в проходе и заметил её ещё до того, как она подошла.
— Вернись на своё место.
— Кажется, я знаю, что не так.
Он был огромным — плечи как дверной проём, руки сложены так, будто он делал это тысячу раз.
Он не сдвинулся.
— Мисс.
Вернитесь на своё место.
— Меня зовут Лия.
За его спиной мужчина поднял взгляд.
Он сидел на месте 2A, удерживая неподвижного младенца на сгибе одной руки.
Тёмные волосы, широкая грудь, угольно-серый костюм из тех, что стоят дороже машины.
Татуировки исчезали под манжетами.
Его лицо было холодным, но не от злости.
Это был контроль.
Такой, который выстраиваешь потому, что когда-то без него было нельзя.
— Обученный персонал пытается уже больше часа, — сказал он.
— Ты считаешь, что ребёнок из экономкласса знает ответ?
— Из премиум-эконома.
На полсекунды на лице охранника чуть не мелькнуло что-то похожее на улыбку.
На лице отца ничего не изменилось.
— Ваш ребёнок голоден, — сказала Лия.
Его выражение стало жёстче.
— У моего сына есть лучшая импортная смесь.
— Я не это имею в виду.
Плач младенца распался на маленькие отчаянные судорожные вдохи.
Лия сделала шаг ближе.
— Ему не нужна ещё одна дорогая бутылочка.
Голос мужчины стал ниже.
— Тогда чего хочет мой сын?
Руки Лии дрожали.
Она спрятала их за спину.
— Тепла.
Биения сердца.
Чтобы кто-то держал его так, будто действительно хочет держать.
Что-то мелькнуло в его глазах.
Маленькое.
Быстрое.
Исчезло.
— И, кажется, я знаю, почему он не чувствует себя в безопасности рядом с вами.
Охранник полностью замер.
Отец поднялся.
Вблизи он был ещё хуже.
Выше.
Он поправил ребёнка у груди, и на запястье показалась тёмная татуировка, исчезающая под манжетой.
— Что ты только что сказала?
Лия должна была испугаться.
Возможно, она и испугалась.
В ушах звенело, а во рту появился металлический вкус.
Но тут младенец дёрнул ногой, одеяло соскользнуло, и она увидела это.
Наполовину скрытое у тела его сына.
Маленькое.
Плоское.
Чёрное.
То, мимо чего все взрослые в этом самолёте проходили восемьдесят семь минут, пытаясь прекратить плач.
У Лии перехватило дыхание.
Проблема была не в бутылочках.
Проблема была не в смеси.
Младенец не капризничал.
Он пытался что-то им сказать.
— Сэр…
Глаза отца сузились.
— Что?
Лия потянулась к одеялу.
Охранник резко и быстро шагнул вперёд.
Младенец закричал.
— Подождите, — прошептала она.
Потом приподняла край ткани.
Миллиардер посмотрел вниз.
Его лицо изменилось меньше чем за секунду — вся усталость исчезла, всё мягкое выгорело — и то, что осталось под этим, было хуже.
Узнавание.
Потом ярость.
Он резко повернул голову к охраннику.
— Перекрой салон.
Мужчина молча двинулся.
Потом отец снова посмотрел на неё, и когда заговорил, его голос был очень тихим.
— Девочка.
Откуда ты знала, что надо искать именно это?
Лия не могла ответить.
Потому что она тоже это узнала.
Четыре ночи назад она видела точно такую же вещь, приклеенную к нижней стороне собственного кухонного стола, — прямо перед тем, как схватила сестру и сбежала.
Охранника звали Маркус.
Лия узнала это позже.
В тот момент он был просто стеной между ней и проходом, держащей смятый фольгированный пакетик, который он достал из сумки, где, судя по всему, лежали вещи, которых обычные охранники с собой не носят.
Диск отправился внутрь.
Пакетик — в его пиджак.
— Трекер, — сказал он.
— Из моей системы? — спросил отец.
— Нет.
— Тогда чей?
Маркус повертел диск в пальцах, прежде чем убрать его.
— Нет маркировки производителя.
Не серийный.
Кто-то сделал его сам.
Лия отступила к занавеске.
Плач ребёнка изменился.
Он всё ещё был расстроен.
Но звук стал слабее.
Словно что-то подходило к концу.
Отец посмотрел на сына, потом на пакетик, потом на Лию.
— Ты сказала, что уже видела такой.
— Думаю, да.
— Где?
Она посмотрела через занавеску в сторону премиум-эконома.
Майя всё ещё спала, кролик лежал у неё под подбородком, именно там, где Лия её оставила.
Её тело ответило раньше разума.
Защити её.
Ничего не говори.
Вернись на место.
Доберись до Рима.
Мужчина заметил её молчание.
Когда он снова заговорил, его голос не стал мягче.
Просто перестал звучать как приказ.
— Девочка.
— Меня зовут Лия.
— Лия.
Он взглянул в сторону занавески.
— С тобой кто-то путешествует?
— Моя сестра.
— Родители?
Она ничего не сказала.
Этого оказалось достаточно.
Его взгляд стал острее.
— Сколько тебе лет?
— Десять.
— А сестре?
— Три.
Выражение лица Маркуса изменилось.
Отец смотрел на неё чуть дольше, чем следовало.
— Ты одна летишь международным рейсом с трёхлетним ребёнком.
— У нас есть разрешение.
Технически это было правдой.
Её мать несколько месяцев назад подписала разрешение на поездку, которая так и не состоялась.
Но это не было разрешением на эту поездку.
Мужчина медленно сел.
Джулиан всё ещё беспокойно ёрзал у его груди, крошечные кулачки сжимались и разжимались.
Лия указала на него.
— Снимите с него куртку.
Он посмотрел на неё.
— Что?
— Ему жарко.
Бортпроводница коснулась шеи ребёнка.
— Она права.
Он снял маленькую кашемировую куртку, и Лия увидела, что рубашка под ней была влажной.
— Прижмите его к себе.
— Я его держу.
— Нет.
Она покачала головой.
— Вы его несёте.
Он выглядел почти оскорблённым.
— Есть разница?
— Да.
На мгновение никто не произнёс ни слова.
Газета сенатора не двигалась уже десять минут.
Актриса перестала притворяться спящей.
И тогда, невероятно, он её послушал.
Он расстегнул пиджак, поднял ребёнка выше и прижал его к груди вместо того, чтобы напряжённо держать в одной руке.
— Так?
Лия кивнула.
— Поговорите с ним.
— Что сказать?
— Что угодно.
Маркус отвернулся.
Наверное, потому что самый пугающий мужчина на борту только что стал совершенно беспомощным у него на глазах.
Отец посмотрел вниз.
— Джулиан.
Ребёнок заплакал.
— Я здесь.
Плач ослаб.
Его лицо изменилось.
— Джулиан.
Я здесь.
Ещё раз.
Медленнее.
Кулачки ребёнка расслабились.
Всё его тело обмякло, как узел, который наконец развязывается, когда кто-то тянет за правильный конец верёвки.
Лия смотрела.
— Продолжайте.
— Для десятилетней ты очень любишь командовать.
— Моя сестра тоже так говорит.
Один уголок его рта дрогнул.
Потом Джулиан уткнулся лицом в рубашку отца, плач перешёл в икоту, а потом исчез совсем.
Восемьдесят семь минут шума — и вдруг такая полная тишина, что салон будто стал больше.
Бортпроводница прижала ладонь ко рту.
— Значит, он не был голоден.
— Позже, возможно, будет, — сказала Лия.
— Сейчас ему было страшно.
И неудобно.
Отец посмотрел на пакетик в пиджаке Маркуса.
— Из-за этого?
— Может быть.
Маркус покачал головой.
— Трекер не должен заставлять ребёнка кричать.
— Нет.
Лия посмотрела на одеяло.
— Если только он не царапал его.
Бортпроводница подняла ткань.
Вдоль бока Джулиана тянулась бледная красная полоска там, где край диска натирал кожу при каждом движении.
Лицо отца стало ледяным.
Не громким.
Не театральным.
Просто опасным.
— Кто собирал его вещи?
Маркус ответил.
— Команда нянь в отеле.
— У кого был доступ?
— У шести человек.
— Нужны имена.
— Уже занимаюсь.
Лия отступила к занавеске.
Именно этого она и не хотела.
Охрана.
Вопросы.
Взрослые, которые обращают на неё внимание.
— Лия.
Она остановилась.
Отец теперь действительно держал сына.
По-настоящему — ладонь ровно лежала на его спине, дыхание было медленным, ухо ребёнка прижато к его грудине.
— Что произошло у вас дома?
— Ничего.
— Ты узнала трекер.
— Я сказала, что, кажется, узнала.
— Ты сбежала четыре дня назад.
У неё сжалось горло.
— Я этого не говорила.
— Нет.
Его взгляд скользнул по её чужим кроссовкам, по рюкзаку, который раньше принадлежал её матери, по тому, как даже сейчас её тело было развёрнуто к занавеске.
— Тебе и не пришлось.
Тут чёрный диск в руке Маркуса мигнул.
Один раз.
Крошечный зелёный огонёк появился и тут же исчез.
Маркус посмотрел на него.
— Эта штука активна.
Глаза отца стали пустыми.
— То есть?
— Возможно, он всё ещё передаёт сигнал.
Лия перестала дышать.
Её кухонный стол.
Рисунок дерева.
Холодная плитка.
Первый диск она нашла после того, как услышала голоса внизу, через два дня после того, как её мать ушла, когда дом стал тихим неправильным образом.
Второй — под шкафчиком в коридоре.
Потом она стояла наверху лестницы и слушала у двери кабинета отчима, слыша, как он спорит с кем-то через громкую связь.
Деньги.
Адреса.
Ребёнок.
Потом имя Майи.
Этого было достаточно, чтобы она начала собираться.
Отец смотрел на её лицо, и что бы он там ни увидел, это заставило его встать.
— Лия.
Какая у тебя фамилия?
Она замешкалась.
— Беннетт.
Он застыл.
Маркус повернул к нему голову.
— Адриан.
Мужчина не двигался.
— Как зовут твою мать?
— Рэйчел.
С его лица исчезли последние следы цвета.
Маркус очень тихо сказал:
— Ты шутишь.
Сердце Лии застучало о рёбра.
— Вы её знаете?
Адриан Вейл посмотрел в сторону занавески.
На Майю.
Потом снова на неё.
— Да.
— Откуда?
Сначала Адриан не ответил.
Он смотрел на неё так, будто она была документом, который он не ожидал обнаружить написанным собственным почерком.
— Меня зовут Адриан Вейл, — наконец сказал он.
Лия знала это имя.
Не как человека.
Как слово.
Её отчим произносил его за закрытыми дверями, тихо и ровно, так говорят о чём-то, что так и не смогли победить.
— Ты его знаешь, — сказал Адриан.
— Я слышала.
— От кого?
Она не ответила.
Он не стал давить.
В этом и было странное.
Он задавал вопрос, а потом позволял тишине оставаться, и почему-то это было хуже крика.
— Твоя мать раньше работала на мою семью.
— Я вам не верю.
— Она учительница.
— Сейчас — да.
— Когда это было?
— Одиннадцать лет назад.
До рождения Лии.
Она посмотрела на пакетик в пиджаке Маркуса.
— Чем она занималась?
— Аналитикой безопасности.
Она находила закономерности.
Журналы доступа.
Данные о поездках.
То, чего другие не замечали.
Это звучало как её мама.
Дважды проверять замки.
Помнить номерные знаки машин спустя год.
Задавать вопросы, от которых взрослым становилось неуютно.
Маркус уже смотрел в телефон.
Его лицо изменилось так, что Лии это не понравилось.
— Адриан.
— Что.
— Рэйчел Беннетт никогда не уезжала в командировку.
Пол салона словно накренился.
— Что? — сказала Лия.
— Четыре дня назад её приняли в медицинский центр Святой Екатерины.
— Четыре дня назад я была в автобусе по дороге в аэропорт…
— Я знаю.
— Почему?
Маркус осторожно посмотрел на неё, так смотрят на человека перед тем, как вручить ему что-то тяжёлое.
— Автомобильная авария.
Слова упали не туда, куда должны были.
Они упали куда-то за её глазами.
— Нет.
— Она выжила.
Она жива.
— Она в сознании?
— Да.
Облегчение ударило так сильно, что стало больно, а потом тут же превратилось во что-то хуже, потому что Маркус ещё не закончил.
— Её состояние стабильное, — сказал он.
— Но она не в безопасности.
Адриан поднял голову.
— Объясни.
— Вчера кто-то попытался перевести её из больницы.
Поддельное распоряжение.
— Кто?
Маркус посмотрел на фольгированный пакетик.
— Гэбриел Мерсер.
Имя прошло сквозь Лию как ледяная вода.
Адриан это заметил.
— Ты знаешь это имя.
— Это мой отчим.
Никто не пошевелился.
Самолёт гудел.
Где-то за занавеской звякнул лёд в чьём-то стакане и замолчал.
Голос Адриана был совершенно ровным.
— Как давно?
— Три года.
— Лия.
Он присел, теперь их глаза были на одном уровне, и в его взгляде было что-то, чего она ещё не видела — не жалость.
Что-то осторожнее.
— Гэбриел Мерсер работал на меня.
У неё пересохло во рту.
— Что он делал?
— Частная охрана.
— Когда?
— До четырёх лет назад.
Ровно за неделю до того, как он познакомился с её матерью.
Она знала это, потому что мама рассказывала ей за кухонным столом, улыбаясь и держа чашку чая: школьный благотворительный вечер, мужчина, который пожертвовал субботой, чтобы починить звуковую систему.
— Что произошло четыре года назад?
Адриан не отводил глаз от её лица.
— Его уволили.
— Почему?
— Кто-то копировал конфиденциальную информацию клиентов.
Пальцы Лии онемели.
— Это делал он?
— Мы так и не смогли доказать, кто именно.
Маркус подошёл ближе.
— Адриан.
Трекер.
— Что с ним?
Маркус поднял телефон.
— Он только что снова отправил сигнал.
— Куда?
Маркус долго смотрел на экран.
Потом ответил.
— Сюда.
Лицо Адриана не изменилось, но плечи — да.
— На самолёт.
— Да.
У Лии провалился желудок.
— Кто-то на этом самолёте слушает эту штуку?
— Кто-то на этом самолёте получил её сигнал, — сказал Маркус.
— Это одно и то же, и да.
Адриан медленно осмотрел салон слева направо.
Восемнадцать пассажиров.
Сенатор за газетой.
Актриса с бриллиантами на руке.
Бывший банкир.
Основатель технологической компании.
Две пары.
Три топ-менеджера.
Люди, которые выглядели слишком богатыми для обычной работы и слишком обычными, чтобы быть интересными.
Лия провела на этом рейсе шесть часов и заметила только одну из них: женщину лет пятидесяти с короткими светлыми волосами, в кремовом костюме и жемчужных серьгах, читающую книгу в мягкой обложке на месте 4C.
Она ни разу не подняла глаз.
Взгляд Адриана остановился на ней.
— Элейн Портер, — сказал Маркус, прежде чем тот успел спросить.
Адриан полностью замер.
— Ты её знаешь?
— Она руководила службой комплаенса в Vale Security.
— Когда?
— В то же время, что и Рэйчел.
Лия открыла рот, но не издала ни звука.
Элейн подняла глаза от книги.
Она увидела их троих.
Не дёрнулась, не растерялась, не потянулась к сумке.
Она закрыла книгу, придержала страницу пальцем и встала.
Маркус вышел в проход.
Она остановилась в нескольких шагах и посмотрела на Адриана так, будто он был погодой, к которой она давно научилась правильно одеваться.
— Мне было интересно, сколько времени это займёт, — сказала она.
Голос Адриана был холодным.
— Что именно?
— Пока кто-нибудь не заметит метку.
Лия сжала руки в кулаки.
— Это вы её туда положили?
— Нет.
— Тогда зачем вы за ней следили?
Элейн посмотрела на неё — действительно посмотрела, первая взрослая на этом самолёте, которая сделала это как надо, словно Лия была человеком, а не проблемой с номером места.
— Потому что я надеялась, что она приведёт меня к Гэбриелу.
Адриан не шевельнулся.
— У тебя десять секунд, чтобы сделать эту фразу правдоподобной.
Элейн один раз кивнула.
— Рэйчел позвонила мне шесть дней назад.
В груди Лии всё сжалось.
— Моя мама вам звонила?
— Да.
— Что она сказала?
Элейн вдохнула.
— Сказала, что Гэбриел начал задавать вопросы о старом архиве Vale.
Лицо Адриана стало жёстче.
— О каком архиве?
— О том, который ты считал уничтоженным.
Маркус посмотрел на Адриана.
Адриан ничего не сказал.
Элейн всё равно закончила.
— Римское дело.
Лия посмотрела с одного на другого.
— Что такое Римское дело?
Адриан полсекунды не отвечал.
Потом что-то вспомнил — Лия увидела, как это произошло, — и ответил прямо ей.
— Много лет назад Vale Security хранила для некоторых семей аварийные пакеты личности.
— Поддельные паспорта?
— Законная альтернативная документация, — сказал Маркус.
— Документы о переселении.
Безопасные адреса.
Всё, что нужно семье, чтобы перестать существовать на бумаге.
— Зачем кому-то такое?
Адриан отвёл взгляд.
— Некоторым людям было необходимо исчезнуть.
Лия понимала это лучше, чем должна была понимать десятилетняя девочка.
Элейн продолжила.
— Рэйчел обнаружила, что кто-то скопировал Римское дело ещё до её увольнения.
Челюсть Адриана напряглась.
— Гэбриел?
— Она его подозревала.
— Почему она не пришла ко мне?
Элейн коротко рассмеялась, и в этом звуке не было ничего весёлого.
— Потому что ты был именно таким.
Глаза Адриана сузились.
— Осторожно.
— Ты контролировал всё, Адриан.
Рэйчел считала, что если обвинит не того человека, ты разнесёшь половину отдела в поисках предательства и так и не найдёшь настоящего виновника.
Маркус тихо сказал:
— Она не ошибалась.
Адриан повернулся к нему.
Маркус не отступил.
— Поэтому Рэйчел ушла, — сказала Элейн.
— А потом вышла за него замуж.
Лия покачала головой.
— Она не знала, кто он.
— Нет.
Голос Элейн немного смягчился.
— Сначала не знала.
С ней он использовал второе имя.
Лия подумала обо всём сразу: о историях, которых отчим никогда не рассказывал, о кабинете, который запирался изнутри, о том, как мама начала проверять окна после ужина, как перестала смеяться за столом.
— Что было в Римском деле? — спросил Адриан.
— Имена переселённых семей.
Его лицо изменилось.
— И детей.
— Да.
И тогда Лия поняла, чем на самом деле был диск под одеялом младенца.
Не трекером Джулиана.
Трекером доступа.
Передвижений.
Семей, которые считали, что спрятались.
Самолёт начал снижение, лампы в салоне зажглись мягким золотистым светом, и никто в первом классе не знал, что самый опасный предмет на борту два часа лежал у рёбер шестимесячного ребёнка.
Потом Элейн посмотрела на Лию.
— Есть ещё кое-что.
Рэйчел две недели назад прислала мне накопитель.
— Что на нём? — спросил Адриан.
— Копии переписки Гэбриела.
Сердце Лии тяжело ударило.
— Вы говорили с моей мамой после аварии?
— Нет.
— Тогда откуда вы знаете, что она жива?
— Проверила.
— Почему вы не пошли к ней?
Элейн не опустила глаз.
— Потому что если Гэбриел следит за этой больницей, я приведу его прямо к ней.
Адриан посмотрел на Маркуса.
— Мы можем обеспечить ей безопасность?
— Тихо.
— Сделайте это, — сказала Элейн.
Адриан повернулся к ней.
— Здесь не ты отдаёшь приказы.
Она почти улыбнулась.
— Всё такой же невыносимый.
Через одиннадцать минут шасси коснулось земли.
Итальянская полиция встретила самолёт тихо, без мигалок, а американские федеральные агенты ждали внутри терминала, и всё происходило быстро, при этом никто не повышал голос.
Майя проснулась.
Она посмотрела на незнакомый потолок, на Адриана, на ребёнка, спящего у него на плече.
— Малыш, — сказала она.
— Да.
— Почему мы здесь?
— Долгая история.
Она забралась Лии на колени и прижала кролика к её шее.
Лия держала её и смотрела на коридор, когда увидела женщину, быстро идущую через зону прилёта, — высокую, с каштановыми волосами, в которых были серебряные пряди.
— Тётя Селия.
Лия никогда в жизни не была так рада кого-то увидеть.
Сначала Селия обняла Майю.
Потом Лию.
Крепко, обеими руками, без слов.
Потом выпрямилась, увидела Адриана, и её лицо закрылось, как дверь.
— Вейл.
— Селия Беннетт.
— Ты постарел.
— Ты тоже.
Лия посмотрела на них.
— Вы знаете друг друга?
— К сожалению, — сказала Селия.
Потом её взгляд перешёл к ребёнку.
Выражение лица чуть смягчилось.
— Это твой сын.
— Да.
— Симпатичный.
— Он измучен.
— Отцовство тебе не идёт.
— Спасибо.
Лия уставилась на них обоих.
— Почему здесь все всех знают?
Селия посмотрела на неё.
— Потому что мы с твоей мамой когда-то помогали семьям переселяться.
У Лии пересохло во рту.
— Римское дело.
Лицо Селии изменилось.
— Кто тебе о нём рассказал?
— Долгая история, — сказал Адриан.
— Нам нужно место без посторонних.
— Нет, — сказала Селия.
Он выглядел раздражённым.
Ей было всё равно.
— Не раньше, чем Лия услышит кое-что.
Она присела, пока её глаза не оказались на одном уровне с глазами Лии.
— Твоя мама попросила меня сказать тебе это.
На случай, если ты когда-нибудь приедешь сюда одна.
Сердце Лии замерло.
— Она знала?
— Надеялась, что ошибается.
— Что она сказала?
Селия взяла обе руки Лии в свои, её ладони были тёплыми и сухими.
— Она сказала: «Скажи Лии, что мне жаль, что я сначала научила её замечать опасность и только потом — просить взрослого о помощи».
Лицо Лии смялось прежде, чем она успела остановить себя, и Селия прижала её к себе.
— Она ещё сказала, что ты никогда не должна была защищать Майю одна.
Лия посмотрела вниз.
Майя держалась за её рукав.
— Мне пришлось.
— Нет, — мягко сказала Селия.
— Ты сделала это потому, что никто не дал тебе лучшего выбора.
Тут зазвонил телефон Адриана.
Маркус ответил.
Пока он слушал, его лицо изменилось.
— Рэйчел перевозят, — сказал он.
Лия вскочила так быстро, что стул заскрёб по полу.
— Что?
— Охрана больницы остановила распоряжение о переводе.
Поддельное.
— Гэбриел? — спросил Адриан.
— Нет.
— Тогда кто?
Маркус повернул телефон, чтобы они увидели разрешение.
Цифровая подпись принадлежала Элейн Портер.
Все посмотрели на неё.
Элейн побледнела.
— Я это не подписывала.
— Это твой сертификат, — сказал Маркус.
— Этот ключ отозвали много лет назад.
Селия медленно встала.
— Нет, — сказала она.
— Что? — спросил Адриан.
— Не отозвали.
— Скопировали.
Тишина.
Потом Селия произнесла имя.
— Сэмюэл Кросс.
Что-то жёсткое и холодное прошло по комнате, и все взрослые одновременно перестали двигаться.
Лия не знала, кто такой Сэмюэл Кросс.
Но Маркус прошептал:
— Он мёртв.
Селия посмотрела на него и сказала:
— Нет.
— Он исчез семь лет назад.
— Именно.
Глаза Адриана стали жёсткими, и впервые после самолёта Лия увидела страх на его лице — не за себя.
Потому что Сэмюэл Кросс создал первоначальное Римское дело.
И, по словам Селии, он был ещё и отцом Лии.
— Нет, — сказала Лия.
Селия не стала спорить.
Она просто стояла с раскрытыми ладонями, словно положила что-то на пол между ними и ждала, решит ли Лия поднять это.
— Моего отца звали Дэвид Беннетт.
— Так сказала тебе твоя мама.
— Потому что это правда.
Глаза Селии наполнились слезами.
— Лия.
Она ненавидела то, как тётя произнесла её имя.
Будто за ним была дверь.
— Папа умер ещё до рождения Майи.
— Да.
— Так сказала мама.
— Да.
— Тогда кто такой Сэмюэл Кросс?
Селия посмотрела на Майю, которая полусонно прислонилась к руке Лии, с крекерами в кулаке и крошками на подбородке.
— Не здесь.
Это было первое, что сказал взрослый за всю ночь и что имело смысл.
Они перешли в семейную комнату в охраняемой части терминала.
Флуоресцентный свет.
Пластиковые стулья, прикрученные к полу.
Торговый автомат, гудящий в углу.
Майя ела крекеры.
Джулиан спал в переноске, которую Маркус каким-то образом достал, а Адриан сидел напротив Лии, закатав рукава и положив предплечья на колени.
Селия села рядом с Лией.
И тогда рассказала правду.
Сэмюэл Кросс не был биологическим отцом Лии.
Облегчение пришло так быстро и сильно, что Лия чуть не рассмеялась.
Потом пришло замешательство.
— Тогда зачем ты сказала…
— Потому что он использовал личность твоего отца.
Тишина.
Дэвид Беннетт работал с Рэйчел в сфере безопасности документов.
Он помогал создавать пакеты переселения.
Он был осторожным.
Он был хорош в своём деле.
Он приходил домой в шесть и каждый вечер клал ключи в одну и ту же миску.
Сэмюэл Кросс работал под его началом.
Семь лет назад Дэвид обнаружил, что Сэмюэл копирует защищённые личности.
Не для продажи — по крайней мере, сначала.
Сэмюэл считал, что систему Vale можно использовать частным образом, вне правового контроля, для клиентов, которые могли заплатить.
Людей, бегущих от долгов.
Споров об опеке.
Бизнес-расследований.
Любого, у кого были деньги и причина исчезнуть.
Дэвид возражал.
Дэвид доложил на него.
А потом Дэвид погиб в лодочной аварии, которую полиция назвала несчастным случаем.
Мать Лии не верила, что это связано.
Сначала не верила.
Много лет спустя она выяснила, что после смерти Дэвида Сэмюэл использовал его учётные данные — входил в систему под именем мёртвого человека.
После этого всё в её жизни изменило форму.
— А Гэбриел? — спросила Лия.
Селия посмотрела на Адриана.
Он ответил.
— Гэбриел работал на Сэмюэла.
У Лии скрутило желудок.
— Он знал, что случилось с моим отцом?
— Мы не знаем.
Она ненавидела этот ответ настолько, что в глазах защипало.
Но на этот раз никто не пытался сделать его красивее.
Селия продолжила.
— Рэйчел вышла за Гэбриела до того, как связала его с Сэмюэлом.
— А когда связала?
— Начала собирать доказательства.
Лия смотрела на гудящий автомат.
— Поэтому она боялась.
— Да.
— Она должна была уйти.
— Да.
Снова.
Без оправданий.
Без смягчения.
Это помогло сильнее всего, что ей сказали за ночь.
— Она считала, что если уйдёт слишком рано, Гэбриел уничтожит всё, что осталось, — сказал Адриан.
— Это было решение взрослого человека.
— Плохое решение.
— Да.
Лия посмотрела на него.
Он не защищал её мать только потому, что та пострадала.
Он позволил двум вещам быть правдой одновременно: она любила их и она совершила ошибку.
Это казалось реальнее любой версии, которую ей рассказывали раньше.
— Гэбриел причинил ей вред? — спросила она.
— Авария?
Маркус ответил от двери.
— Полиция всё ещё расследует.
— Это был он?
— Доказательств нет.
— Сэмюэл?
— Возможно.
Она посмотрела на Майю, которая теперь спала, положив щёку на свою руку, а кролик свисал вниз.
— Зачем кому-то следить за ребёнком?
Адриан медленно покачал головой.
— Мы не думаем, что целью была Майя.
Кожа Лии похолодела.
— Я.
Селия едва заметно кивнула.
— Ты запоминаешь закономерности.
— Как мама.
— Да.
— Какие закономерности?
— Ты увидела диски.
Ты услышала имена через дверь.
Ты запомнила слова Гэбриела слово в слово и повторила их незнакомцу в самолёте.
Лии стало дурно.
— Мне десять.
— Я знаю.
Маркус тихо сказал:
— Возможно, именно поэтому все тебя недооценили.
Лия посмотрела на него.
— Хорошо, — сказала она.
Он почти улыбнулся.
Тут телефон Адриана завибрировал на его колене, и всё в комнате снова изменилось.
Он прочитал сообщение.
Его лицо не дрогнуло, что было хуже, чем если бы дрогнуло.
— Рэйчел перевезут через сорок минут.
— Кто? — спросила Селия.
— Официально?
Полицейская охрана.
Неофициально…
Он посмотрел на Маркуса.
— Кто-то в этой больнице уже три дня передаёт её расписание.
Селия встала.
— Люди Сэмюэла.
— Или сам Сэмюэл.
Лия оказалась на ногах ещё до того, как поняла, что встала.
— Я хочу поехать.
— Нет, — одновременно сказали трое взрослых.
Ей было всё равно.
— Она не знает, что я здесь.
Она думает, что я дома.
Она думает, что Майя дома, с ним…
— Лия…
— Она думает, что мы с Гэбриелом.
Её голос сорвался посередине, как голос младенца.
— Она думает, что мы с ним, а она одна в больнице и кто-то идёт за ней.
Адриан опустился на одно колено, чтобы смотреть ей прямо в глаза.
— Послушай меня.
Если мы отвезём тебя в эту больницу и что-то пойдёт не так, твоя мать потеряет обоих детей за одну ночь.
Ты меня понимаешь?
Подбородок Лии задрожал.
Она ненавидела его за эти слова.
Она ненавидела то, что он был прав.
— Тогда что мы делаем?
Маркус ответил.
— Перевозим её туда, где её никто не найдёт.
А потом разбираемся со всеми, кто помогал.
— А Сэмюэл?
Адриан медленно поднялся, и на секунду снова стал похож на того мужчину из самолёта — того, который заставлял проблемы исчезать.
— Сэмюэл Кросс не знает, что я всё ещё дышу с ним одним воздухом, — сказал он.
Потом посмотрел на Селию и понизил голос.
— Расскажи остальное.
Лицо Селии стало странным.
— Какое остальное?
— То, чего ты ещё не сказала.
То, из-за чего ты произнесла его имя таким тоном.
Селия долго молчала.
Потом полезла в сумку и достала сложенный конверт с мягкими краями, потёртый так, как потирается бумага, которую кто-то долго носит с собой.
— Твоя мама дала мне это одиннадцать лет назад, — сказала она.
— В ту неделю, когда ушла из Vale.
Она велела хранить это, если только кто-нибудь когда-нибудь не спросит меня о Риме.
Адриан не взял конверт.
Селия протянула его Лии.
Лия посмотрела на почерк спереди — мамин, мелкий, наклонный, уверенный, без адреса, без марки, только одна строка посередине синими чернилами.
ДЛЯ ЛИИ, КОГДА ОНА СТАНЕТ ДОСТАТОЧНО ВЗРОСЛОЙ, ЧТОБЫ СПРОСИТЬ.
Её руки дрожали так сильно, что пришлось держать конверт обеими.
Лия не стала его открывать.
Не там.
Не когда трое взрослых смотрели на неё так, будто конверт мог что-то сделать.
Вместо этого она прижала его к груди обеими ладонями, как держат то, что уже решили не ронять.
— Я хочу знать, что там, — сказала она.
— Можешь открыть, — сказала Селия.
— Я знаю.
Лия подняла глаза.
— Я сама решу когда.
Глаза Адриана едва заметно сдвинулись.
Что-то в его лице повернулось к ней — так же чуть-чуть, как в самолёте.
Не мягкость.
Одобрение.
Через двадцать минут позвонили из больницы.
Рэйчел вывезли.
Полицейское сопровождение, машина без опознавательных знаков, охраняемое отделение в другом учреждении на другом конце города.
Никто не пострадал.
До неё никто не добрался.
Лия села на пластиковый стул, прикрученный к полу, опустила голову между коленей и дышала, пока звон в ушах не прекратился.
Маркус принёс ей стакан воды.
Она выпила и не сказала спасибо.
Тогда Селия сказала:
— Есть ещё кое-что.
— Всегда есть ещё что-то, — сказала Лия.
— На сегодня это последнее.
— Говори.
— Твоя мама не собиралась увезти вас с Майей из-за Гэбриела.
Селия замешкалась.
— Она собиралась увезти вас из-за дела.
Адриан резко поднял взгляд.
— Объясни.
— Римское дело — это не просто имена.
У каждой семьи там есть пакет сопровождения — медицинская история, маршруты поездок, школьные записи.
Благодаря этому переселение остаётся стабильным.
Если кто-то копирует такой пакет, он может изнутри воссоздать всю документацию человека.
— Именно это Сэмюэл и начал делать, — сказал Маркус.
— С детьми.
У Лии пересохло во рту.
— Почему с детьми?
Селия подбирала слова так, будто ступала по льду.
— С детьми проще путешествовать.
У детей меньше записей.
Ребёнка с правильными документами можно провести через четыре страны до того, как кто-нибудь начнёт задавать вопросы.
— Ты имеешь в виду — похитить.
— Я имею в виду — переместить, — сказала Селия.
— Иногда детей «переселяют» со взрослым, который вовсе не является их родителем.
Челюсть Адриана напряглась.
— Вот как он это делает.
Ему не нужны новые клиенты.
Он продаёт одного и того же ребёнка дважды.
Лия вспомнила разговор, который слышала за дверью кабинета.
Голос Гэбриела через громкую связь.
Деньги.
Адреса.
Ребёнок.
И имя Майи.
Потом она подумала о чём-то хуже, и мысли потребовалось три секунды, чтобы оформиться до конца.
— Он собирался вписать нас туда, — сказала она.
Все посмотрели на неё.
— Мама работала в Vale.
Она знает, как устроены эти пакеты.
Если Гэбриел работает на Сэмюэла, значит, Сэмюэл знает о нас.
А если Сэмюэл знает о нас…
— Вы уже в системе, — тихо закончил Адриан.
— Вы в неё родились.
Лия встала, подошла к торговому автомату и остановилась перед ним спиной ко всем, позволяя своему лицу делать что угодно, потому что никто не мог его видеть.
Четыре дня назад она собрала чемодан, украла двести семьдесят четыре евро и посадила трёхлетнюю сестру на автобус, думая, что от чего-то убегает.
Она не убегала.
Она бежала впереди документов, которые существовали ещё до её рождения.
Когда она повернулась, её лицо было сухим, а голос спокойным.
— Открой мамино письмо, — сказала она.
— Но я хочу, чтобы Адриан и Маркус вышли.
Селия моргнула.
— Почему?
— Потому что, что бы там ни было, это касается моей семьи.
Они работают на компанию, которая делала такое с людьми.
— Справедливо, — сразу сказал Адриан.
Он встал.
Маркус поднялся вместе с ним.
У двери Адриан остановился.
— Если это что-то меняет, — сказал он, — моя компания не делала этого с вами.
Моя компания потеряла контроль над кое-чем, а я не знал, потому что нанял людей, которые говорили мне то, что я хотел слышать.
Это не то же самое, что невиновность.
Но и не совсем то, что ты думаешь.
— Достаточно близко, — сказала Лия.
Он один раз кивнул, словно она прошла какой-то тест, и вышел.
Селия села напротив неё.
Лия открыла конверт.
Внутри был один лист, сложенный втрое, написанный рукой её матери и датированный одиннадцатью годами ранее.
Лия.
Ты пока не можешь это прочитать, поэтому я буду краткой.
Если ты это читаешь, значит, верны две вещи: ты стала старше и что-то пошло не так.
Есть человек по имени Сэмюэл Кросс.
Он не чужой нашей семье и ещё не закончил с нами.
Если кто-то придёт за тобой, не иди с ним, что бы он ни говорил и что бы ни показывал.
С Гэбриелом тоже не иди.
Иди к Селии.
Возьми Майю с собой.
Возьми деньги из синей жестяной коробки на верхней полке кладовой — я положила их туда два года назад, потому что знала, что однажды у меня может не быть времени сказать всё это вслух.
Ты ни в чём из этого не виновата.
Ты отвечаешь только за одно.
Не отпускай сестру от себя.
Мне жаль, что я заставила тебя слишком рано повзрослеть.
Я думала, что покупаю тебе время.
Теперь мне кажется, что я просто сделала тебя сильнее не в той части жизни.
Я люблю тебя.
Если ты это читаешь, наверное, мне следовало говорить это чаще, пока у меня была возможность.
Мама.
Лия прочитала письмо дважды.
Во второй раз она плакала — тихо, только так, как научила себя четыре дня назад: с закрытым ртом, без звука, прижимая ладонь к глазам, чтобы ни одна капля не попала на бумагу.
Потом она снова сложила письмо втрое, точно по старым сгибам, и положила во внутренний карман рюкзака рядом с носком, в котором лежали евро.
— Там плохо? — спросила Селия.
— Нет.
Лия вытерла лицо рукавом.
— Дело в синей коробке.
— Что?
— Она написала, что положила деньги в синюю жестяную коробку на верхней полке кладовой.
Два года назад.
Лия подняла взгляд.
— Её там больше нет.
Я проверила перед отъездом.
Её там вообще не было.
Лицо Селии застыло.
— Тогда откуда у тебя двести семьдесят четыре евро?
Лия выдержала её взгляд.
— Из пальто Гэбриела, — сказала она.
— В прихожей.
Он каждый вечер оставлял его висеть там.
Селия медленно откинулась назад.
— О, Лия.
— Это были единственные деньги, которые я нашла в доме.
Селия на секунду закрыла рот обеими руками, а когда убрала их, её голос уже не был совсем ровным.
— Твоя мама, — сказала она, — собиралась вывести вас оттуда.
У неё был план.
Просто не хватило времени его выполнить.
— Она должна была мне сказать.
— Да.
— Она должна была мне сказать, — повторила Лия, на этот раз громче, и в её голосе прозвучали четыре дня шума.
— Она написала мне письмо о синей коробке и ни разу не сказала мне этого в лицо.
Она позволила мне узнать всё от незнакомца в самолёте.
Она позволила…
Её горло сжалось.
— Она позволила мне думать, что я одна.
Селия не стала тянуться к ней.
Она просто сидела и позволила этим словам прозвучать.
— Она ошиблась, — сказала она.
— И ей придётся с этим жить.
Лия снова вытерла лицо.
Дважды.
— Ладно, — наконец сказала она.
— Ладно?
— Ладно.
Что теперь?
И именно тогда Маркус без стука открыл дверь, а с его лица исчезли все краски.
— Ты нужна Адриану, — сказал он Селии.
— Сейчас.
— Что случилось?
Маркус посмотрел на Лию на пол-удара сердца дольше, чем следовало.
Синей коробки никогда не было в кладовой.
Потому что Рэйчел два года назад перенесла её в единственное место, где, как ей казалось, никто не будет искать: в дальнюю часть шкафа Майи, за корзину с плюшевыми кроликами, приклеив к стене.
Её нашли двадцать минут назад.
Пустую.
В комнате, куда их перевели, не было окон.
Лия сразу её возненавидела.
Она пересчитала выходы — один — и встала спиной к стене, как начала делать четыре дня назад и с тех пор не прекращала.
Адриан говорил по телефону с кем-то по-итальянски.
Селия говорила с кем-то по-английски и теряла терпение.
На столе перед Маркусом лежал планшет с фотографиями.
— Объясни про коробку, — сказала Лия.
Адриан завершил звонок.
— Твоя мать держала в ней пакет переселения.
Не деньги.
Пакет — заранее подготовленные документы, аварийную личность, банковский чип, три адреса.
Для тебя и Майи.
— Она хранила его одиннадцать лет.
— Нет.
Он выглядел уставшим.
— Она создала его два года назад.
После того как Гэбриел начал задавать вопросы об архиве.
У Лии всё упало внутри.
— Два года.
— Два года назад она знала, что, возможно, придётся бежать, подготовилась и никому не сказала.
Селия издала из угла короткий несчастный звук.
— Кто-то его нашёл, — сказал Адриан.
— Когда-то за последние три недели.
— Гэбриел.
— Может быть.
— Кто ещё мог попасть в шкаф Майи?
Никто не ответил, что само по себе было ответом.
Маркус развернул планшет.
— Это Сэмюэл Кросс.
Лия посмотрела.
Мужчина лет шестидесяти, седина на висках, обычное лицо — такое, мимо которого пройдёшь в аэропорту и забудешь ещё до своего выхода на посадку.
Невысокий.
Невнушительный.
Ничего в нём не совпадало с образом, который она строила в голове последние четыре часа.
— Это он?
— Он.
— Выглядит как стоматолог.
— Он и был стоматологом, — сказал Маркус.
— Четыре года в Женеве.
Под именем человека, умершего в 2009 году.
Лия смотрела на фотографию и чувствовала то, чего не ожидала, — не страх.
Злость.
Столько злости, что руки похолодели.
— Он был у нас дома.
— Мы так думаем.
— Он ужинал с нами.
— Лия…
— Он принёс Майе плюшевого кролика.
Её голос стал выше.
— Того, с которым она спит.
Он принёс его в больницу, когда она родилась.
В комнате стало очень тихо.
Адриан посмотрел на Селию.
Селия посмотрела на Маркуса.
Никто не произнёс очевидное вслух, но все трое считали: подарок, вручённый за год до того, как ему понадобился доступ, кролик, который ездил везде с маленькой девочкой, и следящий диск, который два года то появлялся, то исчезал под детским стульчиком, кроватью и чемоданом.
— Проверьте его, — сказала Лия.
— Что?
— Кролика.
Проверьте.
Маркус уже двигался.
Они нашли его в шве одного уха, вшитым под ткань, размером с рисовое зерно и плоским как клочок бумаги.
Каждую ночь Майя спала, прижимая кролика к лицу.
Лия села на пол.
Она не плакала.
Она сидела спиной к стене, подтянув колени и обхватив их руками, и смотрела, как взрослый мужчина в костюме продевает иглу через ухо плюшевого кролика, чтобы вернуть всё точно так, как было, — потому что они вместе, в разговоре, прошедшем над её головой, решили, что Майя сохранит кролика.
Трекер вынут.
Кролик останется.
Потому что трёхлетней девочке, чья единственная утешительная игрушка была набита чужими глазами, не нужно было об этом знать.
Пока нет.
Не в этом году.
Адриан опустился на колено рядом с ней.
— Когда мне было двадцать шесть, — сказал он, — я доверил одному человеку имя своей семьи.
Он пользовался им одиннадцать лет.
Я узнал об этом из газеты.
Лия на него не посмотрела.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что ты захочешь сделать то же, что сделал я.
— И что ты сделал?
— Я построил компанию, которая исходит из того, что все лгут, — сказал Адриан.
— Это работало.
Но это также означало, что когда женщина с почерком твоей матери пришла ко мне с проблемой, она решила, что лучше исчезнет, чем будет пытаться убедить такого человека, как я.
Тогда Лия посмотрела на него.
— Ты понимаешь, что это твоя вина.
— Да.
— Скажи.
— Это моя вина, — сказал он без колебаний.
— Не всё.
Но эта часть — моя.
Она медленно кивнула.
Дверь открылась, вошёл федеральный агент и попросил пятнадцать минут с Адрианом и Селией.
Взрослые ушли, а Лия осталась одна в комнате без окон в Риме в четыре часа утра — с кроликом, у которого из уха исчез один рисовый зёрнышко веса, и письмом в рюкзаке, которое мать написала одиннадцать лет назад так, будто уже тогда всё знала.
Она достала телефон.
Никаких сообщений.
Потом, потому что устала, потому что никто не смотрел и больше делать было нечего, она набрала три слова и нажала «отправить» прежде, чем успела себя остановить.
ты в порядке
На номер матери.
Она положила телефон экраном вниз на стол, встала, подошла к единственному выходу и остановилась в дверях, наблюдая за коридором и считая.
Ответ пришёл через одиннадцать минут.
Кто это
Лия долго смотрела на экран.
Кто это
Два слова.
Без вопросительного знака.
Не так, как писала её мать.
Мама всегда ставила вопросительный знак, всегда, даже в сообщениях, — Лия сто раз подшучивала над ней из-за этого за кухонным столом.
Кто это — без знака препинания, ровно, будто телефон передали кому-то другому.
Она не ответила.
Вместо этого нашла Маркуса.
Он стоял в конце коридора с двумя мужчинами в рубашках-поло и рацией.
Увидев её лицо, он полностью отвернулся от них.
— Что.
Лия подняла телефон.
Маркус посмотрел на экран.
Смотрел долго.
— Не отвечай, — сказал он.
— Почему.
— Потому что это не твоя мать.
— Кто-то ответил с её телефона.
— Кто-то держал её телефон, — сказал Маркус.
— Значит, сегодня ночью кто-то проник в охраняемое отделение больницы или кто-то в этом отделении получает деньги от людей, которых мы ещё не нашли.
Потом очень ровно спросил:
— Зачем ты ей написала?
Лия подняла подбородок.
— Потому что хотела узнать, жива ли она.
— Ты сказала, где находишься?
— Нет.
— Написала что-нибудь ещё?
— Нет.
Маркус выдохнул.
— Хорошо, — сказал он и прижал ладонь к стене рядом с её головой, словно ему нужно было на что-то опереться.
— Хорошо.
Это хорошо.
Очень хорошо.
Что-то в груди Лии расслабилось на полсантиметра.
Чтобы кто-то сказал ей, что она всё сделала правильно, и действительно это имел в виду, — такого с ней не происходило уже четыре дня.
Тут из-за угла быстро вышли Адриан и Селия, и Лия всё поняла ещё до того, как кто-либо заговорил.
— Его нашли, — сказал Адриан.
— Где?
— На севере Италии.
Дом под Варезе.
— Сэмюэла?
— Да.
— Он…
— Под стражей.
Без погони.
Без оружия.
Он сидел за столом с ноутбуком и чашкой чая.
Лия задумалась.
— Как будто ждал.
— Да, — сказал Адриан.
— Именно так.
Потребовалось четыре часа, чтобы арест стал реальностью.
К тому моменту Лия уже ехала в машине с тонированными стёклами неизвестно куда, рядом сидела Селия, а Майя спала поперёк их коленей.
Маркус на переднем сиденье вслух зачитывал обвинения с телефона, потому что Адриан велел ему это сделать, а Адриан велел потому, что дал Лии обещание в самолёте.
Мошенничество с личностью.
Незаконный доступ к защищённым записям.
Поддельные медицинские полномочия.
Незаконное перемещение документов через четыре страны.
Два обвинения, связанные с несовершеннолетними.
— Только два? — спросила Лия.
— Только два, которые они могут доказать сегодня ночью, — сказал Маркус.
— Будут ещё.
— А Гэбриел?
Адриан ответил с водительского места.
— Цюрих.
Он не сбежал.
— Это удивило всех, — сказала Селия.
— Меня тоже, — сказал Адриан.
Лия смотрела в окно на тёмную дорогу без фонарей.
— Когда я смогу поговорить с мамой?
Некоторое время никто не отвечал.
Потом Селия сказала:
— Она спрашивала о тебе.
Час назад.
Проснулась настолько, чтобы спросить.
Глаза Лии так быстро наполнились слезами, что ей пришлось полностью отвернуться к окну.
Видеозвонок состоялся в девять утра в маленьком кабинете с неудобным стулом и лампой, которая гудела.
Селия держала планшет.
Майя сидела у Лии на коленях, прижимая к подбородку кролика — целого, зашитого, молчащего.
На экране появилось лицо Рэйчел Беннетт.
Капельница.
Синяк, расползшийся вдоль одной скулы.
Волосы примяты с одной стороны.
Усталость, не имеющая ничего общего со сном.
Несколько секунд никто не говорил ни слова.
Потом её мать улыбнулась.
— Привет, малышка.
Лия заплакала.
— Я не малышка.
— Для меня да.
— Это стыдно.
— Хорошо.
Майя наклонилась вперёд.
— Мамочка!
Лицо матери сломалось.
Она закрыла рот рукой, потом убрала её и сказала:
— Я скучаю по вам.
Я так по вам скучаю.
— Лия взяла меня в самолёт.
— Я слышала.
Лия посмотрела на стол.
Выражение лица матери изменилось.
— Прости меня.
— За что?
— За всё.
— Это слишком много всего.
Крошечная улыбка мелькнула и исчезла.
— Да.
Потом она стала серьёзной, и эта серьёзность была той самой, которую Лия сто раз видела через кухонный стол, за которым они уже никогда не будут сидеть по-прежнему.
— Я должна была рассказать тебе больше.
— Да.
— Я должна была раньше попросить о помощи.
— Да.
— Я никогда не должна была делать тебя ответственной за безопасность Майи.
У Лии полностью сжалось горло.
— Я хорошо справлялась.
— Да.
Голос матери дрогнул.
— Но это не значит, что тебе должно было приходиться справляться.
Лия отвела взгляд от экрана, подышала через нос, а когда снова посмотрела, у неё остался один вопрос, и она задала его прямо, как вытаскивают занозу.
— Папа не утонул случайно.
Лицо матери опустело.
— Лия…
— Ведь нет.
На линии повисла тишина.
Лампа гудела.
— Мам.
— Я не знаю, — наконец сказала мать.
— Я одиннадцать лет живу, не зная.
У меня есть дело.
У меня есть дата.
Есть человек, который был там.
Но у меня нет ни одной вещи, которую я могла бы доказать.
Лия закрыла глаза.
— Это не ответ.
— Нет.
— Это самый ужасный ответ.
— Я знаю.
Теперь голос матери был ровным, и почему-то это было хуже плача.
— Я знаю.
Но это правда.
Долго стояла тишина.
Потом голос за кадром что-то сказал по-итальянски, и Лия услышала Адриана раньше, чем увидела, как он наклонился в кадр.
— Рэйчел.
Её мать уставилась на экран.
— Адриан Вейл.
— Ты ужасно выглядишь.
— Ты тоже.
Оба улыбнулись, и это было одновременно ужасно и знакомо, и Лия впервые поняла, что когда-то эти двое знали друг друга достаточно хорошо, чтобы легко причинять друг другу боль.
Потом мать увидела младенца, спящего в переноске позади него.
— Твой сын?
— Да.
— Симпатичный.
— Он кричит.
— Я слышала.
— Я его починила, — сказала Лия.
Адриан посмотрел на неё глубоко оскорблённо.
— Ты помогла.
— Ты всё делал неправильно.
Мать так сильно рассмеялась, что поморщилась и прижала руку к рёбрам, и на одну секунду всё на экране стало нормальным.
Потом Лия сказала:
— Я не перестану спрашивать.
— Я знаю.
— О папе.
— Я знаю.
— И о письме.
Мать замерла.
— Ты нашла письмо.
— Селия отдала его мне.
Я прочитала часть про синюю коробку.
Лия выдержала её взгляд.
— Кто-то её забрал.
Пакет.
Две недели назад, может, три.
На экране никто не пошевелился.
Потом глаза матери изменились, и Лия наблюдала, как она проделывает тот же расчёт, который сама сделала в комнате без окон, и приходит к тому же выводу.
— Тогда у него уже было всё необходимое, — тихо сказала Рэйчел.
— Ему не нужно было забирать тебя.
— Ему нужно было забрать нас, чтобы использовать пакет, — сказала Лия.
— Так думает Маркус.
Пакет работает только если с ним идёт ребёнок.
Мать закрыла глаза.
— Лия.
— Что.
— Приезжай ко мне.
Когда тебе разрешат.
Приезжай, сядь рядом, и я расскажу тебе всё, что знаю, по порядку, всё, как бы плохо это ни выставляло меня.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Лия один раз кивнула.
Больше она ничего не могла.
Потом экран погас, и комната снова стала просто комнатой — с неудобным стулом, гудящей лампой, Майей, спящей у неё на коленях, и кроликом, одно ухо которого теперь весило на рисовое зёрнышко меньше, чем вчера.
Маркус вошёл и несколько секунд стоял в дверях прежде, чем заговорить.
— Адриан.
— Что.
— Гэбриел хочет поговорить.
В Цюрихе, лично, в присутствии адвоката.
Он просит поговорить с Лией.
Лия подняла голову.
Она сказала «да».
Все начали спорить.
Селия сказала «нет».
Маркус сказал «ни в коем случае».
Адриан молчал целую минуту, а потом произнёс фразу, которая всё закончила:
— Именно ей он хочет объяснить себя.
Если мы не дадим ей этого услышать, мы сделаем ровно то же, что её мать делала одиннадцать лет.
Селия посмотрела на него так, будто хотела чем-нибудь запустить.
Потом посмотрела на Лию, и что-то в её лице сдалось.
— Хорошо, — сказала она.
— Я буду в комнате.
— Будешь, — согласился Адриан.
Гэбриел Мерсер оказался ниже, чем Лия его помнила, и старше, чем ожидала.
Он сидел напротив неё за столом, рядом был адвокат, а ладони лежали ровно на столешнице, как у людей, которым сказали держать руки на виду.
Он долго смотрел на неё.
— Ты выросла.
— И это всё?
— У меня была речь.
Его рот едва дрогнул.
— Не работает.
— Попробуй.
Он посмотрел на руки.
— То, что ты слышала.
Про то, что ты слишком много замечаешь, как твоя мать.
Он вдохнул.
— Я тебе не угрожал.
Я говорил Сэмюэлу, что именно ты всё поймёшь и что он должен оставить тебя в покое.
Лия сидела неподвижно.
— Ты сказал, что Майя не важна.
— Потому что она ничего не знает.
Потому что он спрашивал о ней.
Потому что единственный способ заставить его перестать смотреть на маленькую девочку — сказать, что там нечего видеть.
— Ты мог сказать моей маме.
— Да.
— Мог вывести нас из дома.
— Да.
— Деньги были у тебя в пальто.
Я их украла.
Ты даже не заметил.
Он поднял голову.
Впервые он выглядел по-настоящему удивлённым.
— Я…
Он остановился.
— Нет.
Не заметил.
— Потому что ты смотрел не на нас, — сказала Лия.
— Ты смотрел на него.
Адвокат что-то сказал.
Гэбриел отмахнулся.
— Два года назад Сэмюэл начал спрашивать о детях, — сказал он.
— Не о том, чтобы причинить им вред.
О том, чтобы использовать их личности.
Создавать документы для несовершеннолетних, которые могли бы путешествовать так, чтобы их никто не останавливал.
Я сказал ему «нет».
Он начал следить за мной.
— Ты рассказал моей маме?
— Нет.
— Ты любил её?
— Да.
— Тогда почему не сказал?
Тишина затянулась настолько, что адвокат поёрзал на стуле.
— Потому что говорил себе, что защищаю её, — сказал Гэбриел.
— Именно это все в этой истории делали со всеми остальными одиннадцать лет.
Лия встала.
— В тюрьму ты попадёшь не за это, — сказала она.
— А за всё остальное.
— Скорее всего.
— Не присылай мне открытки на день рождения.
— Не буду.
Она дошла до двери.
Потом остановилась, потому что оставался ещё один вопрос, который сидел в её груди с самого терминала.
— Ты знал о моём папе?
Лицо Гэбриела изменилось так, что ответ пришёл раньше его слов.
— Я знал, что Сэмюэл использовал его имя, — сказал он.
— Узнал только потом.
А потом я уже знал и остался, и говорил себе, что если останусь, смогу следить за ним, и эту историю рассказывал себе каждую ночь три года.
Он посмотрел на неё.
— Про лодку я не знаю.
Клянусь тебе, не знаю.
Лия вышла и не оглянулась.
Три недели в Риме.
Не прятаться.
Просто время — чтобы её мать достаточно восстановилась для поездки, чтобы были сняты показания, чтобы компанию разобрали изнутри.
У квартиры Селии был балкон с лимонным деревом в горшке.
Адриан арендовал этаж над ними и всем говорил, что это ради безопасности.
Селия говорила, что он просто не мог вынести мысль, что кто-то другой выбрал здание.
Скорее всего, правдой было и то и другое.
Джулиан плакал первые три дня.
Потом почти перестал, кроме тех случаев, когда его держал Маркус, что Маркус объяснял тем, что он «объективно ужасен».
В год Джулиан перестал кричать каждый раз, когда к нему прикасался незнакомый человек.
В полтора года он помешался на ложках.
В два перестал называть Лию «Ли», а она делала вид, что её это не задевает.
Её мать кое-что простила, а кое-что нет.
С Гэбриелом они не сошлись снова.
Это удивило Лию, потому что всё детство она смотрела фильмы, где в конце люди извиняются и снова становятся семьёй, и втайне ожидала, что её жизнь будет устроена так же.
Не была.
Её мать устроилась в некоммерческую организацию, помогавшую семьям, пострадавшим от кражи личности и мошенничества при переселении, и сказала, что хочет работу, в которой есть смысл.
Адриан первым предложил ей место у себя.
Она смеялась целую минуту.
— Нет.
— Я ещё даже не объяснил.
— Я тебя знаю.
— Независимый комплаенс.
Можно работать удалённо.
Отличная зарплата.
— Нет.
Лия подняла глаза с дивана.
— Она сказала «нет».
Адриан посмотрел на неё.
— Тебе это нравится.
— Да.
Через год после того рейса они все были в парке.
Её мать сидела на скамейке, подставив больное плечо солнцу, Селия читала, Майя гоняла голубей, а Джулиан ковылял следом с вытянутыми руками.
Адриан стоял рядом с Лией.
— Знаешь, — сказал он, — ты унизила меня в первом классе.
— Ты кормил его, когда он не хотел есть.
— Я пытался.
— Ты выглядел страшным.
— Я и есть страшный.
— Не очень.
Он уставился на неё.
— Это глубоко оскорбительно.
Лия смотрела на мать, которая только что подняла голову на звук у края парка, ничего не увидела, снова посмотрела на руки.
Потом на ворота.
Потом на дорогу.
— Она проверяет выходы, — сказала Лия.
— Постоянно.
— Это проходит?
Адриан задумался.
Он не дал ей красивого ответа, и это была одна из причин, по которым она начала ему доверять.
— Частично, — сказал он.
— А остальное?
— Вокруг этого строишь достаточно безопасных вещей, чтобы оно стало тише.
Через два года был третий день рождения Джулиана в огромном доме Адриана, и Майя исчезла в игровой комнате через девять секунд после открытия двери.
Лия нашла Джулиана у окна.
Теперь ему было три, у него были тёмные волосы отца и собственное мнение обо всём.
— Скажи Лии, — сказал Адриан у него за спиной.
— Нет.
— Скажи.
— Не хочу.
Лия присела.
— Что?
Джулиан наклонился к её уху и прошептал по слогам, как признание:
— Я ненавижу бутылочки.
Она рассмеялась так сильно, что села на пол, Адриан вздохнул, глядя в потолок, а Джулиан забрался ей на колени так, будто она всегда была частью мебели в его доме.
Тут вбежала Майя с кроликом — целым, зашитым, тихим кроликом — и прокричала, что Джулиан разрешил ей есть торт.
— Ему три, — сказала Лия.
— Он здесь живёт.
— Это не делает его главным.
Адриан от окна сказал:
— Спорно.
Вошла мама и сказала, что до обеда никакого торта.
Майя застонала.
Джулиан повторил её стон четырьмя разными способами.
И на мгновение комната была шумной, обычной, раздражающей и идеальной.
Лия подумала о ночи, когда сбежала.
Она верила, что защищать Майю значит всё делать самой.
Собирать вещи.
Планировать.
Слушать через двери.
Наблюдать.
Никогда ни в ком не нуждаться.
Таков был план.
И это был хороший план.
И он почти сработал.
Но безопасность — не то же самое, что одиночество.
Это оказалось самым трудным, что она узнала.
Иногда быть смелой означает заметить.
Иногда — уйти.
А иногда — в самой трудной версии — впустить правильных людей и потом позволить им остаться.
Адриан поднял Джулиана с пола и устроил высоко у груди, положив ладонь между его лопаток.
Щека Джулиана легла на отцовскую ключицу.
Через четыре секунды его глаза закрылись.
— Удобно? — спросила Лия.
Адриан посмотрел на сына.
— Похоже, да.
— Наконец-то научился.
Он посмотрел на неё поверх головы ребёнка.
— Осторожнее.
Потом Майя взяла Лию за одну руку.
Её мать — за другую.
И они вместе вышли из комнаты к кухне, где стоял торт, который пока никому нельзя было есть, и уже шёл спор по этому поводу.
Не убегая.
Не прячась.
Не следя за дверью.
Просто идя обедать.
